Постановка
Художник
29 апреля 2003 года
Спектакль идет 3 часа с одним антрактом
Серебряков Александр Владимирович, отставной профессор
Елена Андреевна, его жена
Софья Александровна (Соня), его дочь от первого брака
Войницкая Мария Васильевна, вдова тайного советника, мать первой жены профессора
Войницкий Иван Петрович,ее сын
Астров Михаил Львович,врач
Телегин Илья Ильич, обедневший помещик
Марина, старая няня
Работник
Спектакль ведут: Наталия Соллогуб, Ирина Прикот
Смертельно больной доктор Чехов очень хорошо знал эту коллизию и с удивительной нежностью и отчаянной беспощадностью анализировал ее. Все это, как, впрочем, и многое другое, делает пьесы Чехова и красивейшую из них - "Дядя Ваня" - простой, но вечной мелодией на простые, но вечные темы".
Лев Додин
Вот уже 20 лет идёт постановка «Дядя Ваня» на сцене МДТ. В чем же секрет неугасающей жизни спектакля? Возможно, потому, что он и есть квинтэссенция жизни. Вот он, секрет — человеческая суть не меняется. Нам всё так же больно, когда нас ранят, мы так же радостны, когда нас любят. И Чехов Додина тут одновременно и жесток с приговором всем живущим, и милосерден, наполняя всё же мир верой и любовью, чтобы страдать было чуть легче.
Бриллиант, о котором, вероятно, знают лишь старожилы — вряд ли критики лишний раз посетят спектакль, который идет двадцать лет. Но Л. А. Додин, как известно, владеет особым талантом: он, вводя нового актера или тасуя актеров внутри одного произведения (как это происходило в «Трех сестрах»), изменяет внутреннюю кристаллическую структуру спектакля, сохраняя общность тем, изначальное ядро смыслов, пронзительность финальных увертюр. Почему-то этот фокус более всего работает именно в чеховских постановках, в которых, кажется, со временем обновляется каждый атом.
Эта ностальгия так великолепно сыграна, она такая проникновенная, в малейшем жесте и в самом маленьком лучике света, а иногда такая сумасшедшая в неуравновешенности тел, покачивающихся от водки, что она доходит тайным путем до сердца каждого зрителя...
В спектакле "Дядя Ваня" Малого драматического театра актеры играют так, как в последнее время "не принято". Будто бы и не существует в природе сериалов (в которых артисты МДТ, кстати, тоже снимаются), будто жизнь за окном с ее беготней, подменой понятий их не коснулась. Они играют мощно и сосредоточенно, погруженно, не размениваясь.
Герои находят силы для любви и творчества, они смеются над собой и друг над другом, философствуют и мечтают о счастье. И в этом нисколько не отличаются от зрителей, способных сотни раз, словно впервые, выслушивать слова о сюжете для небольшого рассказа, о том, как чуден сад в пору цветения, о человеке, в котором все должно быть прекрасно.
Есть еще, слава Богу, в России эти несчастливые, печальные интеллигенты. Спектакль Льва Додина убеждает: есть, и силою своего художества способен, я думаю, пробиться к душам тех, у кого многообразные и прихотливые обстоятельства наши отнимают и эту, последнюю веру.
Лёгкость - способ дыхания артистов в этом спектакле. Будто и нет игры, но в каждой сцене - напряжённая жизнь отношений, возникающих и меняющихся на глазах; незримо натянутые между персонажами тугие нити. То, что во многих постановках Чехова накрывало зал колпаком скуки, - фальшь интонаций, тягость внутренней пустоты, - здесь отсутствует: додинский "Дядя Ваня" остросовременен, то есть, свободен от колодок злобы и моды дня. Перед нами - истинный раритет, из самых сегодня редких, - живой театр.
Лев Додин поставил «Дядю Ваню». Это замечательный спектакль — жесткий, внятный, депрессивный и легкий одновременно. От него остается ощущение чистоты, словно дождь, стекающий по стеклу во время ночной грозы второго акта, омыл всех и всё.
Начав с комедии обыденных ссор, Додин в конце приводит чеховский сюжет к мрачной точке остановившегося времени. В большей же части действия режиссер проявляет тот самый феномен чеховской "комедии в драме", над поиском которого сто лет бьется режиссура.
Нельзя сказать, как это иногда любят критики, что, дескать, спектакль хоть и верен Чехову, но он «о нас», то бишь о современной интеллигенции. Нет, увы, это не мы. Это наши близкие родственники - более изящные, более благородные, более совестливые. Мне давно не встречался интеллигентный человек, которому было бы стыдно за себя, за свою жизнь, - а в мире Чехова такие страдальцы бродят толпами.
В любом его спектакле действуют не персонажи - живые люди, - вместо привычного глянцевого хрестоматийного паркета текста, на котором скользишь за сюжетом не останавливаясь, - минное поле, где любая ситуация таит возможность взрыва. И отдавая дань мастерству сплетения тем, изощренной точности психологических мотивов, виртуозному разнообразию ритмов, уносишь с собой другое...
Додинский спектакль далек от привычного нам Чехова - романтичного, метафоричного или концептуального. Скорее это Чехов фарсовый. Взгляд, надо сказать, по-своему уникальный, неожиданный и спорный. Но сценическая ткань человеческих отношений остается даже в самой фарсовой сцене по-настоящему живой и реальной.
И вкратце о нем стоит сказать только одно: давно не приходилось испытывать столь абсолютного театрального удовольствия от того, как через разнообразие вроде бы обыденных человеческих индивидуальностей, собранных в одно время и в одном месте, и через многообразие деталей их повседневного поведения вдруг проявляются симпатические чернила чеховской тайнописи.
Додин оставляет себя один на один с текстом, артиста один на один со зрителем, зрителя один на один с жизнью человеческого духа. Главная мизансцена - фронтальная. Главный сценический прием - исповедь. Тут едва ли не каждая фраза обрастает новыми обертонами. Все характеры - новыми чертами. Все отношения - новыми подробностями.
Мы используем cookies, чтобы вам проще и удобнее было работать с сайтом. Для получения дополнительной информации, см. Политику обработки персональных данных.